Фамилия - makrokirill в интернете

Перейти к контенту
Фамилия
    Трудно сохранить в этом повествовании какую-нибудь хронологию, во-первых, потому что фотографий много и о каждой что-нибудь хочется сказать, а во-вторых, память это, конечно же, не альбом, из которого в любой момент можно достать фотографию. Но это моя попытка совместить свои воспоминания и фотоальбом, память физическую и виртуальную, аналоговую и цифровую.
    Перович - фамилия южнославянская. Большинство фамилий сербов, а также хорватов, боснийцев, черногорцев и изредка - македонцев и словенцев, напоминают русские отчества, так как оканчиваются на суффиксы -вич/ич. Первый суффикс больше распространён среди сербов, в то время как второй — среди хорватов. В Сербии и сейчас полно Перовичей, а в Хорватии существует даже отель Вилла Перович. Есть несколько версий происхождения фамилии Перович. Первая и самая простая: сербские фамилии, как и фамилии большинства европейских народов, происходят от отчеств. Имя Pjero (Петар, Перо) - сербский вариант имени Петр. Петрович - Перович. Вторая версия интереснее. Перовичем могли называть того, кто зарабатывал на жизнь пером, т.е. письменными трудами, например, писаря, переписчика бумаг в суде или составителя писцовых книг, в которых переписывались земли, угодия, подлежащие налогообложению. Возможно, что он не имел профессионального отношения к письменным делам, а просто был грамотным человеком, умевшим написать прошение или письмо. На селе такие люди неизменно пользовались большим уважением.
    Легенда гласит, что первый Перович, который появился на нынешней беларусской земле, был офицером, денщиком русского генерала, возвратившегося домой после наполеоновских войн. Имена генерала и его денщика не сохранились, неизвестно, что стало с генералом, а наш первый Перович поселился в деревне Порсы Вилейского уезда Минской губернии Российской империи. Первое документальное свидетельство о пребывании Перовичей в деревне Порсы мы находим в Национальном историческом архиве Республики Беларусь почти через 100 лет. Метрическая запись о рождении по Вилейской Свято-Марьинской церкви Вилейского уезда Виленской губернии за 1901 год гласит, что 17 октября 1901 года у крестьян деревни Порсы Дмитрия Даниловича Перовича и законной жены его Анастасии Семеновой родился сын Иоанн. Это мой дед. А сам Дмитрий Данилович приходится мне прадедом. Дмитрий Данилович Перович (1835?-1940) прожил почти сто лет, в 1914 бежал от войны за Урал, жил в Свердловске, вернулся в 1921 году в Вилейку. У Дмитрия Даниловича было четверо детей: Авдотья Дмитриевна (жила в деревне Порса), Данила Дмитриевич (до революции уехал в Америку), Прасковья Дмитриевна (жила в Вилейке) и Иван Дмитриевич.
   В 1917 году случилась октябрьская революция. В 1920 году Вилейский уезд отошел Польше. Иван Дмитриевич Перович женится на девушке Дарье Дмитриевне Каминской(?) и у них один за одним рождаются пятеро детей: Виктор (1925-1985), Владимир (1927), Доминика (1929-2010), Нина (1932) и Иван (1937-2012). Все они родились до войны в Польше. В 1939 году опять смена власти. Теперь власть советская, через два года начинается война. Все фотографии моих бабушки и дедушки уже далеко послевоенные, на них нет никаких свидетельств смены режимов и войны. Но зная по личному опыту, что развал великой страны можно вполне приравнять к войне, могу представить, что пришлось им пережить для того, чтобы вырастить детей и дождаться внуков.
   Дарья Дмитриевна Перович (1904-1973) с мужем Иваном Дмитриевичем (1901-1970) жили в своем доме в деревне Порса и я отлично помню, как мило проводил там время, когда мне было года 2-3. Дикий ужас, когда в приоткрытые двери в сени заглядывала корова и чего-то жевала, вздыхая. Я бился в истерике, а бабушка прогоняла корову хворостиной. Еще помню, когда мы с папой вернулись с похорон бабушки Даши, то обнаружили свою квартиру ограбленной. С тех пор я иногда носил в своей шубейке маленький кухонный ножик. Для защиты от бандитов. А было мне тогда уже пять лет.
      Детство моего отца и его братьев и сестер выпало на годы Великой Отечественной войны, годы оккупации. В Вилейке стояли какие-то ремонтные батальоны немецких войск. Детишек они не обижали, но в оккупации детства у братьев и сестер не было. Все Перовичи закончили в разные годы школу №1 в Вилейке. Ходили на рыбалку на речку Вилия, за ягодами. Мой папа часто возвращался в эти места, знал там все дороги и тропинки. Там была его Родина, там его крестили в православной церкви. Дом в Порсе после смерти родителей продали и деньги разделили между братьями и сестрами. Очень часто всей семьей мы ездили в Вилейку на рыбалку, за ягодами, грибами к тете Дине и к тете Нине, которые жили в Вилейке. У них всегда было большое хозяйство, кролики, куры, даже корова когда-то была. Дядя Володя жил в городе, у него первого появилась своя машина, "Жигули" канареечного цвета, на которой мы с мамой учились водить и немного ее подпортили. Это было уже в начале 90-х. На фото снизу: Виктор Перович.    
Сейчас дяде Володе уже 93 года. В 1944 году его призвали в армию, в которой он отслужил 6 лет. Сначала 6 месяцев готовились отправиться на фронт, но война закончилась. С 1945 по 1951 год служил в Румынии, Австрии, Венгрии, Чехии. В 1951 году демобилизовался и вернулся в Порсу. А потом поехал в Минск учиться, жил у сестры Нины, которая тоже училась в Минске. Поступил на работу на Тракторный завод, где проработал 8 лет. Женился. У них с тетей Ниной родилась дочка Ира. Работал на заводе вычислительной техники (от слесаря до начальника цеха), главным механиком НИИ вычислительной техники. И даже уйдя на пенсию в 1992 году не смог сидеть без дела и еще несколько лет работал в картинной галерее в помещении общества Красного Креста. Ира закончила медицинский институт, вышла замуж, родился внук Ваня, они получили новую квартиру. Вернувшись из армии, я первым делом приехал к своей сестричке Ире повидаться. Когда родилась Яна, Ира была частым гостем в нашей "хрущевке". И вот однажды Ира с маленьким Ваней в коляске гуляла во дворе и какая-то пьяная мразь на мотоцикле сбила ее насмерть на глазах у сына. Только забота о внуке помогла дяде Володе и тете Нине выдержать это. Я помню, это было тяжелое время, особенно для них.
Все дети огромной советской страны
Ходить в детский сад непременно должны.
Они там смеются, они там читают,
Они там как розы в саду расцветают.
 
         А вот и мой детсадовский возраст. По воспоминаниям родителей я был очень капризным ребенком. Боялся коров, которые тяжело вздыхали, когда я ночевал на сеновале, и неожиданно заглядывали в тарелку, когда я  собирался приступить к ужину. Но когда я подрос, и уже не было своей бабушки в деревне, я им всем отомстил. Кабана Борьку я гонял по всему Березино, остальных поросят кормил углем и лебедой. Кролики мне не очень нравились, они были какие-то замкнутые. Общаться не хотели. Зато очень хорошо общались куры, особенно когда им отрубали головы и они, ничего не понимая, неслись по двору, брызгая во все стороны кровью. Особенно теплые отношения у меня были с рыбами. С лещами, окунями, плотвой. С самых ранних лет отец брал меня на все рыбалки и мне очень нравилось ночевать в перевернутой надувной лодке на берегу Березины или Вилии. Какое же звездное было небо! И звон колокольчика и топот ног по берегу, когда клевал лещ. Если мы ехали в какой-нибудь рыбхоз, я надувал лодку и отправлялся путешествовать по окрестностям. Один, никаких спасательных жилетов. Мы привозили в Стайки на дачи Спорткомитета по 15-20 лещей - несколько ведер рыбы, составляли вместе десяток столов и закатывали пир на весь мир. Жарили, варили уху, запекали рыбу в листьях. Все знаменитые спортсмены и спортивные начальники, снимавшие дачи в Стайках, приходили к нам в гости со своими стульями. И праздник продолжался до позднего вечера. Вот откуда в семейном альбоме эта фотография. И вот откуда я знаю этих великих людей: Герман Бокун - большой друг нешей семьи, Лариса Бокун, Татьяна Самусенко, Елена Белова, Виктор Сидяк, Александр Медведь, Ольга Корбут. А однажды, когда мне было уже за сорок, мы с папой встретили Александра Медведя в магазине. Он просто поздоровался и о чем-то минут десять поговорил с отцом. А я стоял с отвисшей челюстью.
   Очень жаль, что тогда у меня еще не было фотоаппарата. В Стайках я научился делать кораблики из коры, ловить раков, купаться. Кто-то из соседей катал меня на мотоцикле. Ходил в гости к Клавдии Ивановне Прекрасной (такая у нее была фамилия) и ел там вареники с вишней. Последний раз в Стайки мы ездили в конце августа 1980 года, жили уже не в домиках, а в гостинице, жевали импортную жвачку, оставшуюся от олимпиады. Но это были уже не те Стайки, которые я так любил. Потом еще несколько раз зимой приезжали в баню и я, быстренько попарившись, через занесенное снегом озеро шел на противоположный берег и бродил по сугробам среди летних щитовых домиков, вспоминая свое детство. Хотя детство мое тогда было в самом разгаре. Зимой я посещал детский сад. В саду у меня была, как положено, первая любовь. Звали ее Света Татаржицкая и у нее, как и у всех детишек в этом возрасте, менялись молочные зубы. Менялись, наверное, года три. Я запомнил ее совершенно беззубой. И она меня не переносила.
      Надо отметить, что большое впечатление на меня произвел приезд к нам в гости дяди Вити зимой еще задолго до того, как я стал счастливым обладателем фотоаппарата. Кто был этот дядя, я не помню. Но он приехал из Ленинграда, привез мне в подарок автомат, который тарахтел как гибрид трактора и самолета, жил у нас несколько недель и он был фотограф. Настоящий фотограф, у него была вспышка. Он фотографировал нас в гостях, и на улице в парке им.Янки Купалы, и, конечно дома. Фотографии получились яркие, на всех домашних - я с автоматом. Было это в году примерно 1973-74 и благодаря этим фотографиям я отлично помню все, что тогда происходило. Самые яркие воспомнания моего детства связаны с этими фотографиями. Во-первых, у нас была новая квартира на улице Берестянской, которая после хрущевки на Радистов казалась просто дворцом. Там стояла новая мебель, вся сверкающая под светом вспышки. А рассматривая себя на улице в шубейке, я в очередной раз вспоминаю, какой маленький у нее был карман, ножик так и норовил из него выпасть.
  Во-вторых, мои родители часто ходили в гости и приглашали гостей. Это была компания из 10 человек, которые дружили много лет и часто собирались вместе. Станислав Михайлович Лукашевич - мэр города Минска, министр министерства монтажных и специальных строительных работ, балагур и весельчак. Кухта Виктор Климентьевич - медик, профессор, дважды женат. Вербицкий Петр Петрович, самый старший из компании, в итоге пережил всех. Савчик Владимир, одной руки у него не было. Он умер, когда я был ее маленьким. И, конечно, мой отец. Итого пятеро, плюс пять жен. В основном собирались у Петра Петровича, его жена Юлия Ивановна готовила домашние пельмени в неимоверных количествах. Еще они любили резаться в преферанс. Тогда уже собирались у нас.
     Еще одно событие, которое я запомнил на всю жизнь, это мое первое и единственное наказание. Отец сидел в кресле и читал газету. У него, кстати, были красивые очки в тонкой золоченой оправе. Я, изображая вертолет, крутился рядом. А вертолет изображать было нетрудно: я просто крутил над головой пустую авоську и неумолимо приближался к месту посадки, которое по моим расчетам было где-то на папиной газете. Увернувшись от лопасти один раз, папа сказал мне, что на газете не место для посадки вертолета. И тут мой вертолет зацепил лопастью папины очки и смачно шмякнул их об стену. Я уже бежал из комнаты, кода меня настигло возмездие. Отобрав у вертолетчика авоську, папа один единственный раз хлестанул ею меня по попе. Как мне было страшно! Как мне было обидно за свой вертолет! Как я кричал! Второй раз у моего папы не поднфлась рука. И с тех пор я больше не нарывался.
       Ах, да. Были ведь еще и хомяки. Эти странные животные из-за своего стойкого запаха вызывали во мне желание их постирать. Однажды я взял мыло, включил в кране воду и сунул хомяка под струю воды. Потом стал его намыливать. Хомяк в борьбе за свою жизнь изловчился и цапнул меня за палец, а когда я его выронил, он с сочным шлепком приземлился на кафель и, недолго думая, рванул под ванную. Хомяк был не мой, а дяди Вани, который жил в соседнем подъезде и был в этот момент у нас в гостях. На мои крики и рыдания тут же сбежались родители и дядя Ваня, а я показывал им укушенный палец  и возмущался тем, что хомяк не хотел мыться. Все заглядывали под ванную через маленькое окошко в плитке и пытались достать хомяка шваброй. Еще одного чужого хомяка я потерял во дворе. Девочка Оля из соседнего подъезда, уезжая куда-то из города, принесла мне своего хомяка на постой. А стандартным домиком для хранения хомяков в те времена была обыкновенная трехлитровая банка. Это у современных хомяков есть просторные клетки, домики со всякими лестничками, цирковые колеса и прочие тренажеры. А в нашем детстве трехлитровая банка с куском ваты на дне - это был хомяковый дом, с которым он путешествовал, как улитка. Опять же из самых лучших побуждений я вынес хомяка во двор и, видя его стесненные жилищные условия, выпустил попастись на травке, подышать свежим воздухом. Хомяк почувствовал запах свободы и дал деру. Я искал его, между прочим, по науке с помощью служебной собаки Линды, которая была очень породистой, питалась мясом из столовой и жила опять-таки в соседнем подъезде. Линда хомяка не нашла.  И все мои мольбы к родителям завести собачку или котика долгие двадцать лет натыкались на холодную стену непонимания вот из-за этих самых хомяков, которые не хотели мыться и гулять.  
     А вот и моя первая фотография, год примерно 1980-й. Мама стоит под кустом возле школьного стадиона. Мы ходили с ней в ЦУМ, где за 15 рублей купили фотоаппарат "Смена-8М". Пока я заправил пленку, мы как раз дошли до школы и я тут же маму сфотографировал. Из той первой пленки сохранились лишь три-четыре фотки, на одной я в Стайках бреду за молоком с красным кувшином, на другой мой папа держит огромного леща, которого он только что поймал на Березине. С тех самых пор я везде ездил со своим фотиком. Фотографировать мне очень нравилось, а мама с папой получили нескончаемый источник расходов, хоть и мелкий, но надежный. Для производства фотографии нужно было купить проявитель-закрепитель для пленки и проявитель-закрепитель для бумаги, а также саму бумагу. Не считая ванночек, пинцетов, бачка для пленки, и, конечно же, увеличителя.  
     Зачем Вам прогноз погоды, если Вы живете в Питере?
 Итак, я продолжаю свое повествование, тем более, выясняется, что мой беспримерный подвиг подвигнул Яну на продолжение дела всей моей жизни, т.е. на занятие копирайтингом. Это приятно, когда дети продолжают дела своих родителей, пускай совсем неважные и никому ненужные. Вне зависимости от хронологии, сегодня я хочу написать о Питере. С тех самых пор, когда Петр I прорубил это окно в Европу, многие - если не все - жители той самой Европы хотели бы побывать в столице Российской Империи. Не всем это удавалось, потому как тащили за собой много ненужного, как в 1812-м и в 1941-м. И вообще, кроме как в болотах такое количество "интуристов" разместить было негде. Но вот нам, мирным жителям западных окраин, повезло. В советское время Питер вообще был легко доступен и первый раз я побывал в этом городе с мамой летом 1983 года в качестве поощрения за удачное окончание 8-ми классов средней школы. Как обычно в те времена, все происходило по большому блату. Нас поселили в женском общежитии строительного треста возле метро Парк Победы. Естественно мы не хотели никого стеснять, да и воды горячей в общаге не было, но надо же было нам хоть изредка отдохнуть. Погода, что не характерно для Питера, была жаркой до невозможности. Я представлял из себя молодого человека в кроссовках "adidas" и толстом вельветовом костюме, специально не предназначенном для такой погоды. Плюс у меня болела рука, не помню, что с ней было, но я даже через несколько дней отнес ее к доктору, он тут же намазал на нее добрую порцию мази Вишневского и строго наказал никуда больше руку не носить. Но разве такое было возможно? Приехали мы в Питер дней на десять и добрую половину простояли в очередях за билетами. В Пушкин, Павловск, Эрмитаж, Петродворец. День начинался с пирожков с сосисками и кофе. Даже для Минска это было как-то по западному. Каждое утро ты приходишь в кафе, а там есть пирожки с сосисками, а очереди нету. Правда и сидячих мест в кафе не было, то ли это была какая-то рюмочная, алкоголь ведь в темные советские времена продавали с 11 часов. С утра только кофе! Чудеса! А потом автобусы, электрички, билеты, достопримечательности, все смешивалось в одну кучу. Стояли белые ночи, в общаге завешивали окна одеялами. Очень болела рука. От жары люди падали в обморок, но пить то, что продавалось под видом воды в киосках, было невозможно: хлоркой разило за километр. Одним словом, впечатления от Питера у меня остались самые приятные. Этот вопрос и не стоял тогда, но я твердо знал, что в городе Ленинграде я вряд ли когда-нибудь буду жить. Хотя конечно, мощь и величие империи чувствовались во всем. Я фотографировал все подряд. Фотографии получились маленькие и некачественные. Зато этот челлендж я передаю Яне с Борей: какие достопримечательности Питера изображены на фотографиях?
  Второй раз в Питере я оказался на Новый 1985 год со своими одноклассниками. Никаких замечательных воспоминаний от той поездки не осталось, может быть, потому, что учеба наша заканчивалась и мы больше были заняты общением друг с другом.  С нами была классный руководитель Галина Петровна, т.е. выпить было практически невозможно. Но однажды вечером мы все же прорвали блокаду и скрылись из под надзора, затаившись в каком-то ресторанчике. Набравшись смелости, заказали бутылку шампанского на пятерых и, когда нам принесли счет, чуть не поседели в свои семнадцать лет. Пришлось выгребать из карманов все, что там было. Новый год встречали в поезде, Аня Зедлец пела песенку про Маври и Мавританку.
  Третий раз был в 1990 году и в памяти остался как большой праздник. Официально мы ехали навещать Пашу Русанова, который в Питере учился в ЛВИМУ. В колыбель революции наш отряд прибыл рано утром 6 ноября 1990 года. Надо сказать, что погода была по-питерски дождливая, слякотная и холодная, т.е. такая, как и должна была быть накануне революции. Целый день мы лазили по городу в поисках революционных матросов, посещали какие-то кабаки, залезли даже на кладбище на Васильевском острове. В Питере в отличие от Минска стояли коммерческие киоски, в которых продавали жвачку с фантиками Дональд Дак. Через пару лет киоски расположились по всей стране. Вечер приближался неумолимо и нам где-то надо было ночевать, тем более, что три бутылки водки "Золотое кольцо" уже призывно булькали у Паши в рюкзаке. Каждая бутылка была в картонной коробке и со стоимостью посуды цена одной бутылки была 19 рублей! Сделано в СССР! На эту водку мы потратили все наши сбережения и Паша раздобыл ее по большому блату в местном филиале "Березки" или что-то типа того. В общем, надо было пробираться в то самое небезызвестное МУ. А как можно было четырем гражданским лицам в советское время пройти в полувоенное, режимное заведение, еще и охраняемое нарядами, караулами и патрулями? Я знал только один способ: дырка в заборе. Паша сказал "Я сто раз так делал!". Покатавшись на метро, мы вышли на Василеостровской и спокойно перелезли через забор Высшего инженерного морского училища им.Макарова. Это сейчас он называется Государственным университетом морского и речного флота имени адмирала С.О.Макарова, а тогда в 1990 году мы оказались в обычной казарме, где в "кубриках" жили по 4-5 человек и туалет т.е."гальюн" был один на этаж, причем исключительно мужской. Но об этом мы вспомнили позже, а пока что накрыли стол домашними солеными огурцами-помидорами, а также водкой и, пригласив к нему двоих Пашиных однокурсников, стали потихоньку нарушать безобразия. Время летело незаметно и вот в самый разгар праздника в дверь постучали. Кто может стучать в дверь, за которой пьют водку, после полуночи, да еще и нагло кричать "Откройте, патруль!"? Да кто угодно это мог быть! Но это был патруль. Паша позеленел. Залет грозил поставить крест на его карьере. За это могли и из училища выгнать, время-то было советское, борьба с пьянством и алкоголизмом набирала обороты на государственном уровне. Пока все это мы читали на Пашином лице, он принял решение и открыл дверь. В кубрик ввалился какой-то майор дежурный по училищу и пара матросов. Увидев такие безобразия, майор, т.е. кап-три, раскричался, распыхтелся и стал грозить нам всем трибуналом и еще какой-то анафемой. Но потом взгляд его обнаружил на столе "Золотое кольцо" и тут же анафему Паше заменили на наряд вне очереди, трибунал как-то сам собой рассосался и  нам вышла амнистия. Мы налили майору, т.е. капитану третьего ранга, он выпил и, не закусывая, ибо было нечем, отправился патрулировать дальше. А весть о том, что где-то в общаге гуляют с девчонками да еще и напоили патруль молниеносно летела по училищу. И когда к нам стали ломиться из соседних кубриков будущие боцманы и капитаны мы поняли, что пора рвать когти. Девчонок удалось тайком переправить в другой кубрик, закрыть дверь на швабру и чем-то подпереть изнутри, а мы с Миханом, гуляя по гальюнам, поняли, что утром среди этих пьяных революционных матросов нам придется несладко. Может, даже морду набьют. Для профилактики. Поэтому ни свет ни заря раненько утром мы всей компанией ехали на станцию Академическая, где находилась вполне цивильная общага Андрюхи Евдокимова. Андрюхи не было в Питере, опять каким-то обманным путем проникли в его комнату и завалились спать. После еще ходили по каким-то музеям, галереям, паркам, но больше из той поездки я ничего не запомнил. Но как я был хорош: черный плащ, черные очки, черная шляпа! А тем временем огромная страна стремительно неслась на рифы.
 Это было про то, как не надо ездить в Питер. А про то, как надо, смотрим фотосет из далеких 60-х годов прошлого столетия. На фотографиях - мои родители.
  Про балконы и Славика.
 
 Жил я в детстве в самом козырном месте города Минска на улице Берестянской на самой верхушке. Два огромных современных дома стояли на большущей горе, которая раньше называлась Золотая Горка. В 24 жил я, а в 17-м мой лепшы сябар Славик Бруй. Вид из окон там был потрясающий, в бинокль можно было разглядеть полгорода. Мы часто поднимались на лифте на 11 этаж и оттуда подолгу смотрели на город. А с колеса обозрения в Парке Горького, наш дом был виден, как на ладони.
  У нас было два места, где мы прожигали свою юность: балкон и подвал. Вот передо мной фотография, где мы со Славиком тянем ниточку через балкон и загадочно улыбаемся. На том конце ниточки могло быть все, что угодно: от змея с парашютистами до взрывпакета и шариков, наполненных водой, для бомбометания по прохожим. А уж бомбометали мы как следует: в ход шли яблоки и картошка, заготовленные на зиму, яйца и помидоры, которых в магазине было не достать, шарики с водой и просто вода. Сбросить что-нибудь с балкона считалось у нас сверхзадачей. А если кто-нибудь из детишек нам подыгрывал и дразнился, стараясь перебежать из укрытия в укрытие или прошмыгнуть на велосипеде, тогда мы уже стреляли очередями, не жалея патронов. У Славика был между прочим восьмой этаж и, если яблочко, брошенное с такой высоты, попадало в цель, то жертву можно было уносить на носилках. Вообще наши детские игры были очень опасны. Например, очень интересными были разные вулканчики и ракеты с селитрой. В селитре вымачивалась газета, потом она высушивалась, и вот тогда открывалось несметное количество всяких приспособлений, которые взрывались, летали, извергали огонь или просто дымили. Еще одной темой было сидение в подвалах. Там у нас были офисы: мы планировали там свои пакостные мероприятия, принимали гостей, ели, слушали музон и просто резались в карты. Музон в те годы был соответствующий. * Это слушали мальчишки в третьем-четвертом классе. Однажды словили трех огромных пауков и посадили их в банку в ожидании, что они съедят друг друга. Но пауки попались на редкость мирные, они дружно засохли через несколько дней, чем мы были несказанно огорчены. Еще вырезали из досок ружья, стреляющие пробоями, бросали в костер шифер, плавили оловянных солдатиков, чтобы получить из них тюшки для игры в пробки или на денежки. И велосипеды! "Школьник", "Орленок", "Аист" и, наконец, самый крутой во дворе спортивный  "Старт-шоссе" с тоненькими трубками вместо шин. Зимой мы катались на санках и лыжах. На школьном стадионе физрук Николай Нестерович заливал каток и мы резались в хоккей. Сколько у меня было клюшек, санок, лыж и коньков за всю мою школьную жизнь, наверное, не сосчитать!
 
Так вот, Славик Бруй был довольно ленивым ребенком. Учились мы  в одном классе и он все время списывал домашние задания. При том, что родители у него были известные артисты.* Вообще, в наших двух домах простые советские граждане не жили. Там жили артисты, партийные и советские деятели, профессора и дипломаты. Достаточно сказать, что там в разное время жили Игорь Лученок и Стефания Станюта. Так вот, Славика часто пинали ногами, потому что он был ябеда. Но в пределах двора его довольно сложно было отмутузить, потому как папа Славика, зная о том, для чего старшие мальчишки норовят выманить отпрыска со двора, категорически запрещал ему выходить за пределы. И как только в укромном, казалось бы, уголочке назревала напряженность, Славика брали за шкирку и, оглядываясь, нет ли за ним хвоста, аккуратно опускали головой в лужу или в какую-нибудь мусорку, в самый этот момент над двором неслось хорошо поставленным тенором знаменитое "Кх-мм!". Заслуженный артист республики прочищал голосовые связки и этого вполне хватало, чтобы Славика тут же со словами сожаления "А мы что? А мы ничего!" отпускали и сдували с него пыль. Не важно, в каком уголке двора это происходило, громогласное "Кх-мм!" заставало всех и везде, птицы останавливались в полете, недоумевая, не к ним ли обращен этот возглас. В общем, Славика отпускали до следующего раза. И никогда его отец не повторял дважды и никогда не спускался с восьмого этажа для наведения порядка. Достаточно было один раз кашлянуть с балкона, вот она старая оперная школа! Хотя нет, один раз было дело и Викентий Бруй-Шуляк лично отправился заступаться за своего сына домой к его обидчику. А обидчиком был мальчик Иржек Вислоужил, папа которого был чехословацким военным атташе, а мама соответственно при нем и русского языка не знала. Папа Славика шумел: "Вот ваш сын ударил моего почтовым ящиком!" А вся семейка Вислоужилов, быстро сообразив что к чему, прикинулась, что напрочь не знает языка: "Добрый день! Заходите! Сейчас будем чай пить!" Международный скандал так и не разгорелся. Я в этой компании выступал свидетелем и меня просто пучило от смеха. Мне очень нравились Славикины родители, но я же не мог им сказать, что тумаки пойдут Славику на пользу. Это было непедагогично. Между прочим, отец Славика, кроме того, что был заслуженным артистом, увлекался фотографией, видеосъемкой, живописью - писал классные натюрморты, и у них дома жили рыбки и канарейка. И еще в гостиной стояло пианино красного дерева с подсвечниками, на котором пытали музыкой самого Славика. Музыкальную школу он кое-как закончил, но дальше этого дело не пошло. Наша дружба длилась с первого  до восьмого класса, дальше Славик перешел в другую школу с музыкальным уклоном, а я остался в нашей математической. И у него и у меня появились новые друзья, точнее, у меня остались старые друзья-одноклассники, дружба с которыми предопределила всю мою будущую жизнь.
Был у меня еще один друг Юрик по кличке Инвалид. Он был большой любитель сначала мотоциклов, а потом автомобилей. Когда Юрику исполнилось 18 лет, его пригласили в армию. На радостях, что такое приглашение бывает только один раз в жизни, Юрик смертельно напился, сел на мотоцикл и съехал с нашей горы. Прямо напротив кладбища ему под колеса выбежал столб и с тех пор одна нога у него перестала гнутся в колене, соответственно и прилипло прозвище. Конечно, в армию его не взяли, но зато у Юрика мамой была поэтесса Вера Вярба, а у мамы были подвязки в ГАИ. Таким образом, вместо военного билета Юрик получил права и, выйдя из госпиталя, сразу купил Запорожец, а чуть позже за 500 долларов Форд Фиеста, который для меня был просто космическим кораблем, немного ржавым, но летающим! Я помогал Юрику чинить и красить его Фиесту, а он возил меня на дачу. Благодаря его подвязкам в ГАИ я получил права, завалив все экзамены и выставив на стол пять бутылок коньяка. Золотое было время! Потом был зеленый мерседес, бежевый опель, Юрик женился, я даже был свидетелем на его свадьбе. С этой свадьбой связаны ужасные воспоминания. Придя утром в день свадьбы домой к невесте, мы наткнулись на родственников, которые были уже готовы и хотели за невесту денег. Ладно, этот уровень мы прошли довольно легко. Купили мы невесту, но тут новый квест. Родственники ставят передо мной полный стакан водки и кладут в него ключ. Мол, от комнаты невесты. А ты свидетель, значил должен достать без рук, т.е. выпить. Я еще сомневался, а так ли это весело, как они все говорили? Но выпил. И все. Я присутствовал на всех мероприятиях в ЗАГСе, в поездке по городу и где-то еще, не приходя в сознание. Продолжение свадьбы увидел только вечером, когда в кафе невесту сперли еще раз. В ужасе придя в себя, я наотрез отказался пить и сказал им: "Да заберите себе эту невесту!". А потом и я женился, но это совсем другая история.
Про армию.
С этими двумя фотками я ушел в армию и хранил их у сердца два года. Совпадение? Не думаю.
  Здравствуй, дружок!
  Добрался я в любимый мною город Воложин вполне благополучно. Встретили меня весьма радушно, давно ждали и с большим удовольствием съели то, что я привез. Проснулся утром уже нетвердо уверенный, что вчера был на родине, и быстро стал вживаться в режим. Пришел Вася И., даже разговаривать со мной не стал и отправил на смену с 8.00. Так что пишу я эти строки уже на третьей смене после своего возвращения.
  Жизнь ярким солнцем светит в окно и даже немного припекает в темечко. На вербе под окном повылупливались бродячие котики, поле вспахано, снег нужно долго искать, поют вороны и близится дембель. Все складывается чудесно. Я себя чувствую хорошо отдохнувшим, хоть и похудевшим.
  Запас жизненных сил, накопленный за прошедший месяц, еще не истощился, я по прежнему весел и доволен жизнью, вот только лишь опять стали мучить кошмары. Хотя в этих кошмарах ничего особенно кошмарного нет, ну пробежит раз-другой на горизонте какой-нибудь бронтозаврик, но угнетает впечатление 100%-ной реальности происходящего. Как в кино, даже почти стерео. Пора принимать валерьянку или что покрепче, а то мне придется отправляться летом "на дачу" на 18-м автобусе.
  Сегодня вечером стали сбываться мои предсказания по поводу того, что командиры мои, наконец, поймут, что зря мне повесили лычки. Короче, я разлагаю коллектив, подрываю авторитет младших командиров и совершенно не думаю о других (а именно о л-те С., которого за нас дрючат все, кому не лень). Ну что я мог сказать в ответ? В непринужденной обстановочке, сидя в каком-нибудь кабачке под тихую музыку я бы, конечно, завел дискуссию о том, "кому все это нужно?" и доказал бы ему, С-ну, что это не нужно никому и особенно ему. Но мы не в кабачке, и поэтому я стоял по стойке "вольно", смотрел на звезды, на месяц и где-то в глубине души жалел этого пропащего для общества молодого человека. Бедный Саня!
  Опять на небе звезды и луна, идет третий день написания этого письма. Дай бог, не последний. Взял в библиотеке "Братьев Карамазовых". Пока нравится. Ну ладно, пойду заниматься делом, а то в мире неспокойно. Должен же кто-то оберегать ваш мирный сон.
  Я буду плакать, а не поможет - подам на Толю Ч. в международный суд в Гааге. У ребенка забрали его любимую игрушку: у меня конфисковали "Братьев Карамазовых". Самое главное, что читал-то я уже с разрешения м-ра М., но по старой привычке конспиративно, и когда Толя вошел, спрятал книгу в стол. А он шмонать и ялт-ялт... Вот только С-н развоется. Он и так не может забыть, что когда еще были черные времена застоя, он у меня 2 раза находил книги. Но на этот раз алиби железное (или хотя бы люминий). Теперь я буду со стороны наблюдать, как они будут грызть друг другу горло. Ату!

  А ты знаешь, у нас "Зайка" оказался вором-рецидивистом. Щемит все, что под руку попадется. Тянет и деньги, и шариковые ручки, и шевроны с шинелей. Короче, мразь, ублюдок, чмо. Извини за грубость. Ну а поскольку я еще не дочитал Достоевского и не могу прощать все и всем, даже преступникам, то приходится применять грубую силу для внушения и наставления на путь истинный. Даже появилось новое средство - "большая королевская печать" - это когда кулаком да по кумполу. Мама, до чего я дошел !?!?!? Откуда берется садизм? Возлюби ближнего своего, как самого себя. А если себя не очень-то любишь? И как, например, возлюбить "Зайку",  если он такой убогий? Мне не хочется его колотить, но почему-то колочу. Светлов сказал, что хороший человек тот, кто делает гадости без удовольствия. Только это меня чуть-чуть и успокаивает.
  Ты спрашивал про грузина, который вешался. Так он не из учебки, а из обслуги, из моего кубрика. Он вешался на турнике, потом где-то перед штабом, потом решил, что вскрыть вены будет надежнее. Зачем он это делал, я не знаю, но с местом вовремя не определился и теперь сидит на губе.

  Как обычно после встречи с вами мне было немножко грустно и обидно за бесцельно прожитые годы. Но неожиданная незапланированная вздрючка л-том С-ным помогла мне занять достойное место. Достойное в смысле не того, чего я стою, а того, как меня здесь оценивают, т.е. на 17 руб. Мы с ним опять не сошлись во взглядах на роль младшего командира и в понимании дисциплины боевого дежурства. Он так разошелся, что Шуре А. (корешу моему) пришлось призвать его к порядку, потому что он мешал спать ребятам из секретки и м-ру М. В итоге беседы, проходившей в теплой местами даже горячей атмосфере, были затронуты вопросы о смысле бытия и С-н закричал "Не могу больше этого слушать!" и ретировался. Поводом для столь бурной реакции послужила моя полная инертность, которая, если вы помните, иногда называется здравым смыслом или жизненным опытом.
  Вот я пишу это письмо и думаю, думаю и пишу. И чем больше думаю, тем меньше хочется писать, потому что думать тоже не хочется, и не дай бог я что-нибудь из этого напишу, и упаси господь, кто-нибудь это прочитает. Когда человек говорит глупости, это еще полбеды, хуже , когда он думает глупости, и уж совсем страшно, когда он их записывает, дабы они достались потомкам. А, может, это вовсе и не страшно, а даже хорошо и прекрасно, ведь мир такой логичный, прямоугольный и перпендикулярный, что хочется броситься вниз головой с самого высокого здания города Воложина. Ведь если на тот же мир посмотреть с обратной стороны, то повеситься в самую пору от его безобразной нелогичности, закрученности сюжета и неровности линий. Так вот и мечешься между петлей и колокольней, а яду хорошего в магазине нет. А верить-то кому? И зачем? И нужно ли, чтобы тебе верили, да и вообще, слушали? Пусть слушают, а я помолчу и буду мило улыбаться, как в журнале Неккерман. Или в армию уйду, или окурком прикинусь. Или сниму штаны и докажу всем, что я тоже человек и не могу есть одной ложкой и первое, и второе, и третье, и мазать масло. И стадом мне ходить надоело. И честь отдавать у каждого столба.
  Хотя это письма не мои, но приблизительно так чувствовал и я себя в армии. Сама специальность была интересная, а служба к ней в дополнение, как и везде: равняйсь-смирно! В юности я был оптимистом и море мне было по колено. Я не жалею, что пошел в армию.

Назад к содержимому