АА - makrokirill в интернете

Перейти к контенту

Помню то, что хочу помнить.

Мы были благополучными детьми из благополучных семей. Инспектора по делам несовершеннолетних из местного отделения милиции не знали наших фамилий, и родители наши по ночам спали спокойно. Мы учились в одной из лучших школ города. В ней стараниями умелых педагогов создавалась некая особая, парниковая атмосфера, в которой, словно овощи на продажу, выращивали высококачественных абитуриентов для технических вузов. То был храм математики, а протоиереем в нем — Александр Маркович. Удивительно талантливый преподаватель, умудрявшийся из самых бестолковых учеников сотворить вполне приличных кандидатов на поступление в институты. Лучшие его ученики попадали в московские вузы, являлись предметом его вполне заслуженной гордости и примером для нас. Он был маркой и рекламой школы, со всех концов города съезжались к нему жаждущие постигнуть таинства великой науки, иногда даже в объеме, не предусмотренном вступительными экзаменами. Но таких было немного.

Администрация школы, как мне казалось тогда, представляла собой некий аппарат по поддержанию в школе необходимой для нашего успешного созревания температуры и влажности, и оперативно реагировала на всякого рода проявления некомсомольского поведения своих подопечных. Надо сказать, что получалось у нее это неплохо. Панков, рокеров и прочих «неформалов» на моей памяти в школе не было, а небольшом процент поклонников тяжелого рока позволял администрации поддерживать спортивную форму, столь необходимую ем в борьбе за чистоту нашего мировоззрения.
В паузах между постижениями точных наук мы собирали макулатуру, занимались пионерской, а позже комсомольской работой, к которой я с тех пор питаю непреодолимое отвращение.
Помню девочку-комсомолку в строгом костюмчике. Строгая причесочка, строгие глаза. Полное отсутствие косметики на юном лице. Освобожденный секретарь комсомольской организации нашей школы. Значок на груди и осознание высокого доверия старших товарищем в каждом слове и каждом жесте.
Комната комитета ВЛКСМ. Брошюрки и брошюрочки, вымпела и вымпелочки, папочки, ведомости и синяя печать. Комсомолка с кем-то из подающих надежды активистов за столом, на который я нетвердой рукой выкладываю пачку не пользующихся спросом билетов бог знает на какой концерт. Я отказываюсь распространять их среди вверенных мне комсомольцев в знак протеста. Прибывшая вчера в школу на распродажу с лотка партия дефицитных кубиков Рубика стараниями освобожденного комсомольско-пионерского актива разошлась по заранее составленным спискам среди преподавателей школы. Дрожащим от волнения голосом я пытаюсь объяснить нашим комсомольским богам, что это несправедливо, что мы очень долго ждали в фойе и даже построились в очередь.
На меня смотрят сочувственно, понимающе улыбаются и мягко упрекают в несознательности. Билеты я, кажется, забираю обратно. Мне пятнадцать лет. Я чуть наивен, немного невыдержан, но неплохо учусь, исправно плачу всевозможные взносы и потому часто заседаю в президиумах.
Помню уроки истории, на которых мы учили краткий курс КПСС в интерпретации школьного учебника, пересказывали программу «Время», клеймили позором академика Сахарова, посягавшего на наши идеалы, и верили если не всему, то многому из того, в чем пыталась нас убедить, быть может, тоже искренне заблуждавшаяся немолодая уже учительница. Кстати говоря, я был у нее примерным и любимым учеником. Все-таки история, даже в том полу-сталинском, полу-брежневском изложении была мне ближе, чем математика. Поэтики предмета Александра Марковича я так и не сумел постичь...
Это было странное время, совпавшее с нашим обучением в старших классах. Время, когда отмена занятий в школе по поводу ухода из жизни очередного лидера государства была делом таким же обычным, как летние каникулы. Время апогея того маразма, в который мы медленно, но верно погружались, не переставая, однако, провозглашать все новые и новые лозунги. Но ни странности этого времени, ни его фарса, ни, тем более, его трагедии мы не осознавали. Все вокруг, и мы в том числе, находились в состоянии полусна. Оно было для нас таким же естественным, как и уверенность в том, что мы живем в развитом социализме и живем, несомненно, лучше, чем наши сверстники за океаном. Но была и другая школа. Как ни странно, неразрывно связанная с той, благополучно-математической, ставшая ее составной и неотъемлемой частью, находившаяся с ней в том единстве и противоречии, осознать которые мне и сегодня не под силу.
Были уроки русской литературы. Единственные, пожалуй, не внушавшие мне отвращения. И не только потому, что с детства я много и охотно читал. И даже не столько потому. Светлана Степановна, Светлана, как мы ее звали тогда, требовала от нас, требовала настойчиво и упорно, кроме всего прочего, умения самостоятельно мыслить. Она искренне и неподдельно ненавидела учебные по-собия по русской литературе, предлагавшие нам стандартные и убогие трактовки мировоззрений классиков и создаваемых ими образов. Нет, она была далека от того, чтобы подвести нас к пониманию происходящего вокруг. Но умением связно излагать свои мысли, отстаивать свою точку зрения в споре, разбираться в характерах и обстоятельствах мы сами, быть может, того не осознавая, обязаны в первую очередь ей.
Будучи человеком строгих взглядов, она, беззаветно любившая не только литературу, но и своих учеников, не могла, тем не менее, до конца понять нас. Жестокие, мы так часто не прощали ей этого...
Помню кабинет, за порогом которого нас всегда ждал праздник. Это был кабинет вычислительной математики, преподавала ее Татьяна Зиновьевна. Она единственная, пожалуй, из всех учителей умела преодолеть тот барьер непонимания, который, в силу целого ряда причин, почти всегда возникает между учителем и учеником. С ней было легко и просто. Мы говорили на уроках о новых фильмах и модных тряпках, ели торты, за которыми бегали в соседний гастроном, и при этом знали программирование гораздо лучше тех, кто учился в других подгруппах. Мы не могли знать его хуже, потому что наши знания были единственным козырем против доводов тех, кто считал ее методы воспитания недопустимыми. А таких было немало. Но она не воспитывала нас, по крайней мере, в привычном смысле этого слова. Она давала нам определенный объем знаний, делилась своим хорошим настроением и никогда не обманывала. Я только сейчас начинаю понимать, как это много...
Ее любили искренне и преданно. Восхищались ее молодостью, красотой и независимостью и никогда не пытались перейти ту черту, за которой дружеские отношения могли превратиться в хамство.
На праздники мы всегда покупали белые гвоздики — ее любимые цветы. В моей памяти они неразрывно связаны с той необыкновенной атмосферой свободы и праздника, которые царили на уро
ках вычислительной математики.
Помню спортивно-туристский клуб, который вместе с Александром Марковичем создавал школе авторитет. Через этот клуб прошли все наши девчонки и, обойдя всю страну, заняли огромное количество призовых мест на самых различных соревнованиях по спортивному ориентированию. Там тоже была своя педагогика, простая и конкретная, не похожая не средне-школьную так же, как не похож кофе, поданный в ресторане, на сваренный в котелке чай. Там нас воспитывали дым костра, песни под гитару и соленый пот, застилающий глаза, когда, сгибаясь под тяжестью рюкзака, идешь по маршруту.
Помню наш выпускной вечер. В глазах пестрит от цветов и удивительно похорошевших девочек в сказочно красивых платьях. Где-то у стенок жмутся наши почему-то очень грустные родители и как-то сразу постаревшие учителя.
В кабинете русской литературы стараниями родительского комитета накрыт стол. Чай в самоваре, домашние чудеса кулинарии. На улице душный июньский вечер. По привычке мы бегаем курить подальше от входной двери школы и почему-то очень волнуемся. Нам по семнадцать лет, и будущее представляется нам прекрасным и значительным. Мы пьем шампанское и вопреки запретам встречаем рассвет первого «нешколъного» дня.
Я благодарен школе за все — плохое и хорошее. За то, что она дала мне бесчисленное множество знаний, ненужных и потому быстро забытых. Я благодарен ей за то, что она уберегла меня от крайностей, в которые бросались многие мои одногодки в то смутное предперестроечное время. В конце концов, я благодарен ей за то, что я такой, какой есть,— со всеми своими достоинствами и недостатками. В этом ее немалая заслуга.


А так выглядит школа сегодня.
Назад к содержимому